Isabel Clara Eugenia

 Дон Игнасио де Альфаро-и-Дуэньяс, второй маркиз Касальдуэро и сеньор дель Дарьен, лежа в гамаке среди апельсиновых деревьев в час сьесты,  тоже услышал шум и музыку. Был он человеком угрюмым, болезненным и мертвенно-бледным из-за того, что во сне по ночам его кусали летучие мыши-кровососы.

  Душа ее блаженствовала в мире и покое, ибо то, чего ей недоставало в одной религии, она находила в другой.

 -Не вижу никаких признаков беды, - сказал маркиз, - нет и дурных предзнаменований - ни комет, ни затмений, насколько мне известно. Да и грехи наши не столь велики, чтобы Бог нас покарал.

 -Я боюсь лошадей - так же как кур, - сказал он.
 -Очень жаль. Человечество многое потеряло, не общаясь с лошадьми, - сказал Абренунсио. - Если мы когда-нибудь с ними сблизимся, сможем породить кентавра.

  Милашка Оливия была девушкой расторопной и покладистой, и не всякий мог распознать ее безмозглость.

 -Ни один безумец не безумен, если вслушаться в его доводы.

"Мысли не имеют родителя, - сказал он, нарисовав в воздухе ряд кружочков, и заключил: - Они летают над нами, как ангелы".

  Все было совсем просто. Делауро снилось, что Мария Анхела сидит у окна, выходящего в заснеженное поле, и ест виноградинки, срывая одну за другой с виноградной грозди, которая лежит у нее на коленях. Каждая ягодка, отрываясь, заставляет звенеть всю гроздь. Казалось, будто девочка уже много лет сидит у этого распахнутого в вечность окна и старается докончить свое дело, но не спешит, потому что знает: с последней виноградинкой придет смерть.

 -Верь тому, кто умеет сострадать.

  Чайки с распростертыми крыльями, неподвижно зависшие в воздухе, казалось, умерли прямо в полете.

 -Мы не можем остановить вращение Земли.
 -Но мы могли бы не знать об этом, дабы не нарушать свой душевный покой, - сказал епископ. - Галилею не только не хватало веры, - у него не было сердца.

  Он сообщил, что на Юкатане сооружаются величественные соборы, призванные затмить пирамиды язычников, но не берется в расчет тот факт, что индейцы посещают богослужения только для того, чтобы приходить к своим святилищам, которые скрыты под серебряными алтарями. Он говорил о непотребном кровосмешении, которое началось после Конкисты: кровь испанца сливается с кровью индейца, кровь тех и других - с кровью негров всех мастей, вплоть до африканских мусульман. Спрашивается: не станет ли подобное богопротивное смешение препятствием ко вхождению в Царство Божие?

  Она, изображенная на облаке в окружении темных дьяволят, неспешно оглядела картину и, узнав себя во всем блеске своих лет, сказала:
 -Как в зеркале.
 -И бесенята тоже? - спросил художник.
 -Они тоже, - сказала она.

 -Дело в том, что атеисты не могут достичь своей цели без клириков, - ответил Абренунсио. - Пациенты доверяют нам свое бренное тело, но не душу, а мы, подобно Дьяволу, стараемся поспорить за нее с Богом.
 -Последнее противоречит вашим убеждениям, - сказал Каэтано.
 -А я и сам не знаю, каковы мои убеждения.
 -Зато Святая Инквизиция знает, - заметил Каэтано.

  Она надела праздничное кружевное платье и благоухала модными притирками и бальзамами. Единственным, что выдавало ее невменяемость, была широкополая шляпа, украшенная искусственными цветами и рыбками.

Angeleno

  Его собственная дилемма, разумеется, была типичнейшей для двадцатого века - дилемма человека, этого одушевленного млекопитающего, вынужденного расплачиваться личной свободой за пренебрежение к злоупотреблению свободой общественной и оказавшегося несостоятельным должником. Он словно попал в ситуацию, когда приходится выбирать между двумя абсурдными лозунгами - "Лучше быть мертвым, чем красным" и "Свобода любой ценой лучше, чем несвобода", между вызывающим тошноту страхом и тошнотворным компромиссом. Будто чувствуешь, как раковые метастазы поражают самое сердце твоего мира, и все же предпочитаешь уступить болезни, только бы хирургическое вмешательство не уничтожило вместе м болезнью и этот главный, пожираемый ею орган - свободу.

 Попытки критиковать восхваление бездарностей, вопиющее проституирование истинных ценностей, подмену истинных достижений рекламными успехами теперь неминуемо вызывали обвинения в элитарности и претенциозности, в утрате контакта с аудиторией. Болезнь поразила все недостаточно стойкие области культуры нашего общества, неся с собой ненужные осложнения и эксцессы капиталистической погони за наживой, поразила все эти податливые конструкции: телепланету, поп-планету, кинопланету, Флит-стрит и университетскую арену; сорт четвертый воспевал третьесортное...

  Реальная функция - не развлекать, а освобождать от необходимости мыслить.

  Время. Страх смерти, боязнь, что путешествие паломника приведет в никуда; все это отчасти объясняется тривиальным пуританским заблуждением: либо жизнь целенаправленна и ведет к успешному достижению цели, либо игра не стоит свеч. Мыльный пузырь лопается, и, обернувшись назад, видишь за собой пустоту.

  Если Бог существует, Он (Она, Оно?), должно быть, высокомерно и холодно безразличен к целому ряду вещей, которые для отдельных мыслящих и чувствующих пылинок материи имеют наипервейшее значение, таких как страдание, равенство, справедливость и все остальное в том же духе.

 Всякое искусство есть суррогат индивидуального воображения каждого из тех, кто составляет его аудиторию.

  Как утверждают критики-марксисты, уход от объективного факта в сокровенное воображаемое всегда антисоциален и сугубо эгоистичен. Каждый художник обитает в пространстве, похожем на мое оксфордское жилище - комнату с бесчисленными зеркалами?

  Ирония заключается в том, что все художники, во всяком случае пока длится процесс творчества, гораздо более "божественны" (как свидетельствует опыт), чем любая первопричина, существование которой утверждается теологически или научно. Разумеется, они не свободны ни в генетическом, ни в социальном, ни в техническом плане; они скованы цепями собственного таланта, собственного прошлого и настоящего опыта; и тем не менее даже эта их ограниченная свобода значительно шире, чем у всех остальных людей, кроме, пожалуй, мистиков и сумасшедших, ибо творцам принадлежит безграничное пространство зеленого леса, который и есть пространство воображения, а западное общество не возбраняет их блужданий в этом лесу. Такова единственная реальность подобного ухода в себя, и она чаще всего никак не связана с публичной оценкой его конечного продукта.
  Но ремесленник и настоящий художник тем различаются, что один знает, на что способен, а другой - нет; вот почему одно занятие ничем не грозит, а другое чревато всяческими последствиями.

  Истинность этих догм оказывалась менее существенной, чем то, что из-за трудности их понимания, их загадочности, их эзотерического жаргона они могли легко и просто удерживать в повиновении людские толпы.

 

 Чего я не могу принять, так это уровняловку, стремление считать преступлением талант, энергию, самоотдачу, трудолюбие... Я не могу принять уровень обедневшей посредственности за норму всеобщего социального здоровья. Почему это вам должны платить столько же, сколько писателю, в десять раз менее способному, чем вы? Почему Эндрю должен лишиться справедливого вознаграждения за все улучшения, сделанные им в поместье? Вы, социалисты, кажется, никак не можете усвоить, что сведение всех и каждого к низшему уровню не просто химера, вещь генетически невозможная, не говоря уже ни о чем другом, но и нечто совершенно контрпродуктивное. Это нисколько не поможет низшим слоям общества. Абсолютная справедливость была, есть и остается мифом, ибо жизнь по сути своей несправедлива. Но несправедливость эта имеет свою цель. - Я попытался возразить, но он снова поднял руку. - Извините, пожалуйста. Оставим в стороне политику. Ни одна из форм жизни не способна существовать на основе принудительного равенства. Это биологический факт. Эволюция строится на принципе свободного развития индивида - каждого на свой манер. Вся история развития человека и природы свидетельствует об этом беспрестанно.


  Мимесис - как филасофско-эстетический термин обозначает искусство как "подражание подражанию" (Поскольку, согласно Платону, видимый мир есть подражание высшему миру идей, искусство подражающее реальности, есть лишь подражание подражанию.)

dream a dirty dream

  Никакое искусство не станет всегда и во всем предпочитать бесчестного человека - честному, Тартюфа - искреннему, посредственность - гению, расчет - эстетическим и этическим принципам; никакое искусство не может по сути своей основываться на принципах низменного популизма, сводясь к наименьшему общему знаменателю. В один прекрасный день история задастся вопросом: как могло случиться, что так мало поистине зрелых фильмов было создано в двух странах, обладавших для этого наилучшими возможностями? Почему брак по расчету между двумя интеллектами - еврейским и англосаксонским - породил столько ничтожного блеска и столь мало сути? И отчего так непропорционально много свидетельств, что кино воистину  может быть не просто искусством, но искусством великим, явилось из стран за пределами англоговорящего мира?

  Венера - Мневра, стоязыкое чудище, вместилище надежд и амбиций; Шекспирова Верона, студенческий Эльсинор от начала времен - тех времен, что формируют личность... Не город - инцест.

  Chasum à sa mort

  Еще я чувствовал за всей ее внешней почтительностью, что ко мне как бы снисходят - так интеллектуал снисходит к крестьянину, подчеркнуто вежливо делая уступки его невежеству. Ощущение было такое, что я повсюду несу с собой запах того вульгарного внешнего мира, в котором обитал; что существовала по меньшей мере одна причина, по которой Джейн не могла более откровенно выражать свои чувства: я настолько утратил чистоту и тонкость восприятия, общаясь с второстепенными умами второсортного мира, что теперь не мог бы ее понять.

  Воздействие общества на личную судьбу человека загадочно, но, поскольку наш век нельзя упрекнуть в нежелании разгадать загадку, пожалуй, следует сказать - загадочно для меня самого. Всю свою жизнь я метался меж верой в хотя бы малую толику свободной воли и детерминизмом. И вот - единственный четкий вывод: решения, которые, как мне представлялось, были результатом моего собственного свободного выбора, вовсе не свидетельствуют о большей разумности, чем те, что продиктованы слепой судьбой.  Одним из самых страшных чудовищ семнадцатого века в бестиарии моего отца был квиетизм; а в моих глазах эта философия - когда он яростно ее обличал - выглядела привлекательной... Прежде всего представлением, что и добродетель, и порок - оба враждебны благодати. Никакой благодати я, разумеется, не обрел, но точно так же не нашел и убедительных доводов в пользу того, что следовать собственной природе хуже, чем  противиться ей. Главная проблема, опаснейшая ловушка, разумеется, в том, как узнать, что есть твоя истинная природа.

  Полагаю, викторианцы столь долго предавали театр анафеме и всячески кастрировали его потому, что понимали - драма намного ближе к неблаговидной реальности, чем роман. Она прилюдно выдает секреты, выбалтывает тайны чужакам; реплики доносятся не анонимной строкой печатной страницы, не в уединении, подобном тому, в каком совершаются естественные отправления или противоестественные сексуальные забавы, не в глубине одинокого ума, а мужчинами и женщинами, выступающими перед широкой аудиторией. Роман, печатная страница - вещи очень английские; театр (вопреки Шекспиру) - нет.

 Ну, меланхолия в искусстве часто предшествует фашизму. Руссо, а потом - Наполеон. Шатобриан, а потом - Реставрация. Двадцатые годы.

  Я давно привык к общению один на один; к отношениям, подчиненным правилам артистического, коммерческого или сексуального кодекса поведения; к чему угодно, только не к этому свободному и теплому сплетению нитей, связующих людей в единый клан.

  слава богу, что есть Европа и мелкие, без претензий предприниматели... настоящие мастера своего дела. за что и пользуются уважением.

  Бруклинский парнишка находит работу в роскошном особняке на Лонг - Айленде. Он - младший конюх. Каждое утро он седлает коня, ведет его к парадному крыльцу дома и ждет, чтобы дочь его господ спустилась по ступеням и отправилась на прогулку. Он влюбляется в девушку так сильно, что начинает грустить, перестает есть. Однажды старший конюх отзывает парнишку в сторону. И парнишка признается ему, в чем дело: девушка никогда не говорит с ним, никогда на него не взглянет, кажется, вообще не замечает, что он существует.

 -Слышь-ка, - говорит ему старший конюх, - с женщинами всегда надо как-нито исхитриться, чтоб тебя враз заметили.

 -А как?

 -Ну покрась ей коня в оранжевый цвет. Она ж не сможет не заметить. Тут ты и заговори с ней. И враз в дамки.

  В тот же вечер парнишка выкрасил коня от носа до хвоста в ярко- оранжевый цвет. На следующее утро он его седлает и ведет вокруг дома, к парадному крыльцу. Девушка сходит по ступеням, удивительно смотрит на коня, затем на парнишку, который кго держит.

 -Кто-то выкрасил моего коня в оранжевый цвет!

 -Ага. Это я. Давай потрахаемся.

350

Любовь

  Любовь может изображаться в виде Купидона, Венеры или как влюбленная пара.

  В древней Греции Любовь отожествлялась с Эротом, основным источником энергии всей вселенной или Купидоном, сыном Афродиты (Венеры).

  Любовь олицетворяет принцип желания и познания, благодаря которому мир продолжает существовать и находится в постоянном движении.

Религия и философия:
Орфизм, Платонизм, Каббала, алхимия, Неоплатонизм

Боги и символы:
Венера, Мудрость, Дева Мария, Христос, Церковь, животные, жизнь, смерть, пороки, добродетель, пять чувств, темпераменты, музыка, алхимия

  На протяжении многих веков любовь изображалась в виде огромного числа разных предметов и аллегорических мотивов, которые раскрывали как ее положительную, духовную, сущность, так и отрицательную - плотскую. Эрот - в Орфизме воплощает всеобъемляющее желание, которое дало начало вселенной. В эпоху средневековья он потерял свою космогоническую значимость и стал изображаться, как крылатый мальчик, также известный как Купидон, сын Афродиты и Ареса.
  В эзотерической литературе и живописи любовь считается главным принципом духовного возвышения, благодаря которому человек познает божество.

• Разгоняя кадуцием облака, Меркурий "раскрывает" тайны любви.
• Целомудрие посвящается в тайны любви Чувственностью и Красотой.
• Купидон изображен выстреливающим огнем страсти в сердце Целомудрия.
• Венера олицетворяет добродетель высокого искусства и духовной любви, которые способны возвысить душу до уровня Бога и сделать ее бессмертной.
• Зефир, весенний ветер, оплодотворяет деву Хлориду "дыханием страсти".
• Образ Флоры, богини весны основан на ученой поэме Овида "Фасты". Она олицетворяет союз противоположностей - целомудрия (Хлорида) и любви (Зефир).
• Три грации символизируют гармоническую и бескорыстную любовь, которая жертвует всем и не требует ничего взамен.

Пороки

  Пороки - воплощение нравственного хаоса. Изображаются в виде вызывающих отвращение людей или животных, часто в противопоставлении добродетели или в облике искушения.

  Пороки указывают на неспособность поступать в соответствии с общественными нормами и силу влияния дьявола на человеческую душу.

Религия и философия:

Платонизм, Орфизм, Герметизм, Иудаизм, Христианство, алхимия

Боги и символы:

Ночь, Эрос, Пан, Дионис, Персефона (Прозерпина), Аид (Плутон) Афродита (Венера), Ева, Сатана, Люцифер, хаос, змея, зло, Ад, тьма, дерево пороков

  Христианская нравственность насчитывает семь основных пороков (лень, жадность, чревоугодие, зависть, гнев, похоть и гордыня), называемых смертными грехами. Кроме главных пороков, существуют второстепенные или простительные грехи, такие как трусость, обман, идолопоклонство, непостоянство, неверность, несправедливость, глупость, пьянство, клевета и невежество.

  В эпоху средневековья порокам соответствовали образы животных: похоть - свинья или коза, жадность - волк, гордыня - летучая мышь или коза, жадность - волк, гордыня - летучая мышь или павлин, лицемерие - лиса,  лень - осел, трусость - заяц.

the day breaks and everything is new

  Во время войны все это, разумеется, было совершенно естественно: общество замерло в своем развитии, что и дало лейбористам возможность одержать победу на первых послевоенных выборах. Я думаю, совершенно неосознанно и вопреки тому, что Гитлер был архидемонстративен, отец не мог не одобрять его за то, что ему удалось так надолго задержать социальных прогресс.

  Речь идет о том, как англичане превращают внешнюю свободу (в отличие от свободы воображения) в игру по правилам, где допускается свобода совершать любые поступки, кроме тех, что могут нарушить раз и навсегда установленные правила. Подозреваю, что у англосаксов господствовало гораздо больше всяческих табу, чем у кельтов, которых они вытеснили из Англии. Если римляне принесли с собою цивилизацию, то германские племена принесли ритуальные коды, до сих пор живущие в нашей отвратительной способности изобретать игры по правилам, совершенствовать искусство, убивать время в соответствии с чужими установлениями. Еще в школе (да и до сих пор) у меня вызывали особое отвращение командные игры, впрочем, тогда я объяснял это тем, что они были ярким символом всей садистской системы сотворения стереотипов.

потаенная языческая человечность

  Я надолго отверг этот свой мир потому, что считал его причудливо-ненормальным. Но сейчас понимаю, что он просто крайний пример того, что происходило с обществом в целом.

  Тирания глаза - обожателя границ: из-за нее и рождается отчуждение от реальности в киноискусстве; то же свойственно и театру, но там это не столь заметно из-за различий в исполнении и режиссерской трактовке одного и того же текста. Но окончательных монтаж фильма уже не допускает выбора, оставляя лишь один угол зрения; и нет больше простора для творческого подхода, для обиняков, нет времени для собственных мыслей. В акте сотворения собственного прошлого, прошлого сценария и прошлого съемок, он разрушает прошлое, сокрытое в сознании любого из зрителей.
  Каждый образ по сути несет в себе сто-то от фашиста, затаптывая правду о прошлом, какой бы смутной и нечеткой она ни была, подминая под себя реальный опыт прошлого, словно мы, оказавшись перел руинами, должны стать не археологами, но архитекторами. Слова суть самые неточные из знаков. Только обуянный наукознанием век мог не распознать, что в этом - его величайшее достоинство, а вовсе не недостаток.

  Я не могу по-настоящему воссоздать его при помощи слов, могу лишь надеяться пробудить нечто похожее на собственный опыт через иные воспоминания и чувствования, о нем и нужно писать.

 снег, начало мира, где зима - реальность

  Нам тогда могло показаться, что она несет в себе доброе начало, как одаряет добром великое, но аморальное искусство, принося в жертву все ради собственного "я"; но мы не знали тогда, что жизнь и искусство не взаимозаменяемы.

  Тот, кто создает сам, не может любить критиков, слишком уж различаются эти два рода деятельности. Один порождает, другой - режет по живому. какой бы справедливой не была критика, она всегда вершится тем, кто не имеет (евнухом), над тем, кто имеет (создателем); тем, кто ничем не рискует, над тем, кто ставит на карту само свое существование - как экономическое благосостояние, так и бессмертие.

 Может быть, мы обладали слишком развитым самосознанием, слишком внимательно присматривались друг к другу, слишком хорошо знали, чего от нас ждут, и слишком боялись показаться претенциозными; а потом, в пятидесятые годы, нас сшибла и отбросила прочь мощная волна антиуниверситетской, рабочей драматургии, рабочего романа.

 

  Потом он заговорил о телевидении, о его эфемерности, об "отупляющем количестве дерьма", без которого он не мог обойтись в собственных программах. Это была та де травма, то же испытание медными трубами, через которое когда - то прошел и я: тирания массовой аудитории, необходимость подавить в себе интуицию, образованность, тонкость восприятия и десяток других качеств, признать ту несокрушимую истину, что большая часть человечества невежественна и жаждет - или хотя бы платит за то, чтобы людей считали идиотами. Массовая аудитория - это мудаки, как когда-то лаконично пояснил мне прославленный голливудский продюсер, а мудаки ненавидят все интеллектуальное.

  Любое искусство - от прекраснейшей поэзии до грязнейшего стриптиза - изначально определяет: отныне ты пребываешь на глазах у толпы и должен мириться с тем, что влечет за собой всякое публичное зрелище.

  Можно придаваться самобичеванию с теми, кого любишь, но не с теми, к кому испытываешь презрение.

  Думаю, именно там впервые я четко осознал бессмысленность такого понятия, как прогресс в искусстве: ничто не могло быть лучше, прекраснее того, что мы здесь увидели, до скончания времен. Заключение печальное, но в благородном непреходящем, плодоносном смысле.

  -Я швырнула в него бутылку джина - совершенно вышла из себя. Наглость такая! И нечего ухмыляться.
  -Хоть часть квартиры уцелела?
  -Это было у него дома.
  -Прекрасно. Никогда не швыряйся собственным джином.

  Несомненно, все разводы повторяют историю Адама и Евы. "Бытие" хранит гробовое молчание о том, что произошло после изгнания их из Эдема, сообщая лишь, что они произвели на свет того, кто был убит, и того, кто убил. Порожденные нами Каин и Авель обрели форму абсолютного непрощения.

  Члены нашего тела - существительные, действия - глаголы; ничто так не разрушает наслаждение, как необходимость вслух оценивать и анализировать то, что само по себе уже является совершенным, предельно выразительным языком: словно музыкой, им следует наслаждаться в тишине.

misty memory

Лес
  Изображается, как тёмное, уединённое место с ясными просветами. Лес является символом достижимого духовного просвещения. Так же может толковаться, как священное место или глубокое подсознание.
Сад
  Обычно изображается, цветущим и плодородным, часто располагается в ограниченном пространстве, полон фонтанов, фруктовых деревьев и животных.
  Сад – это скрытое священное место, отделённое от реального мира стенами или забором.
  Сад олицетворяет способность человека упорядочивать природу и превосходство разума над бессознательными импульсами. Стена подчёркивает значение сада, является границей между естеством и культурой. В Христианстве hortus conclusus (латинское выражение, восходящее к библейской цитате «Запертый сад — сестра моя, невеста, заключенный колодезь, запечатанный источник» ) – это символ Девы Марии и Эдемского сада.

A pivot for your sun

  Умервщление плоти универсально, ибо абсурдно и необходимо.

  Какое удовольствие было бы видеть, как занудный старый хрыч навеки исчезает в оркнейских волнах.

  Никто не станет ничего тщательно продумывать, если нет иной причины, кроме наличия свободного времени.

  Неравенство и несправедливость - в природе вещей естественны, как слезы Вергилия, и мы изъяли свободу из реальной жизни. Свобода - порождение ума, утопия, где мы тайно укрываемся от обычного, каждодневного мира: все равно как для Торнкум, где я жил гораздо более в воображении, чем в реальности.

  Для них язык - лишь средство, орудие, даже когда используем его как средство; то же можно сказать и о невероятных семантических тонкостях в интонациях представителей английского среднего класса по сравнению с бедность нюансов в речи их самых высокоинтеллектуальных американских собратьев.
  Эти два диалекта представляются мне двумя реакциями на один и тот же феномен: страстное стремление к свободе. Американский миф - это миф о свободе воли в ее самом простом, первичном смысле. Ты можешь выбрать, каким быть, и заставить себя быть таким; и это абсурдно-оптимистическое утверждение настолько укоренилось в стране, что порождает все и всяческие социальные несправедливости. Неспособность достичь успеха свидетельствует о моральных, а вовсе не о генетических дефектах. Постуллат "Все люди рождаются равными" переродился здесь в утверждение, что "ни одно приличное общество не может помочь тому, кто не сумел остаться равным". Этот миф настолько пронизывает все общество, что становится символом веры наиболее социально незащищенных, тех, кому более всех не следует в него верить. Я заметил, что даже самые интеллигентные либералы, люди вроде Эйба и Милдред, несомненно сочувствующие таким вещам, как медикэр, десегрегация, экологический контроль и всякое такое, тоже заражены этим мифом и все еще тоскуют по старой доброй американской мечте о свободе, прохаживаясь насчет неравенства людей в других странах. С самого начала будущие американцы приезжали в Америку, стремясь избежать политической тирании и неравных возможностей в борьбе за жизнь, и так и не заметили, что эти две цели глубоко враждебны друг другу; что генетическое неравенство в жизни столь же несправедливо и велико, сколь и экономическое неравенство в старой Европе. Их система строилась на вере в то, что можно справится с экономическим неравенством, поскольку энергия, талант и удача распределены всем и каждому поровну; теперь они расшибают себе лбы о рифы гораздо более глубокого неравенства.

  Мы гордимся своей гениальной способностью к компромиссам, которая на самом деле не что иное, как отказ сделать выбор, а это в свою очередь, по большей части - результат трусости, апатии, эгоистичной лености... но в то же время - и я с возрастом все больше убеждаюсь в этом - это функция свойственного нам воображения, национальной и индивидуальной склонности к метафоре: гипотезы о самих себе, о собственном прошлом и будущем для нас почти столь же реальны, как действительные события и судьбы.

  Одинокое детство приучило меня искать прибежища в природе - как в поэме или мифе; природа была для меня катализатором чувств, единственным доступным мне тогда театром; на девять десятых она воздействовала на эмоции подростка, возвышая их и очищая, но - помимо того - обретала ауру тайны и магии в некоем антропологическом смысле.

  И вполне может быть, что я привязался к Милдред и Эйбу просто потому, что они так явно опровергают эту мою теорию самим своим существованием доказывая, что могут быть отношения гораздо лучше и теплее. Эти двое помогли определить мое "англичанство" уже тем, что были напрочь лишены его сами. Как-то раз я страшно возмутил их утверждением, что в значительной степени английский антисемитизм, как и английский антиамериканизм, родился из обыкновенной зависти. Объяснение обычного зла невозможностью достичь чего-то или утратой такой возможности было для них неприемлемо. "Ах вы, сукины дети, - прорычал Эйб, - вас, бедных, лишили возможности гибнуть в газовых печах!"- но не в этом суть.

  Так же как фраза "Я верю в Бога'' часто означает просто "Я верю, что нет необходимости думать", слова "Я тебя люблю" слишком часто оказываются иносказанием "Я хочу обладать тобою".

Thrown into the ocean in the worst of weather

Уроборос

Символ вечного возвращения и постоянного возрождения, «Королевская Змея» или Уроборос – это образ, точнее всего определяющий представление о времени, как о круговороте: «Великий Год» для древних. Согласно традиции, космический цикл завершается каждый раз, когда звёзды возвращаются на начальную позицию. В этот момент (каждые 15 000 лет мо средневековым подсчётам; 25 800 лет по современным подсчётам), время начинает идти обратно. С приходом христианства этот принцип был вытеснен учением о линейном времени, начинающемся с сотворения мира и заканчивающемся в Судный День. Королевская Змея так же играет важную роль в алхимических / Герметических традициях, где она олицетворяет процесс облагораживания веществ.

 Змея, кусающая собственный хвост использовалась в иконографических мотивах, как отображение вечности и часто ассоциировалась с богами и символами, олицетворяющими Время. Символ стал особенно популярен во времена Итальянского Ренессанса, благодаря возрождению язычества, которое поддерживали  философы – неоплатоники: Пико де ла Мирандола и Марсилио Фичино. Правители и дворяне украшали символом свои ордена, указывая на свои интеллектуальные, политические и нравственные убеждения.

Стихии

      Так же, как времена года и виды человеческих темпераментов, четыре стихии указывают на связь между макрокосмом и микрокосмом и веру в аналогии между человеком и вселенной. Вода соответствует зиме и флегматическому темпераменту; огонь - лето и холерический темперамент; земля - осень и меланхолия;  воздух - весна и сангвинический темперамент. В досократическое представление мира Аристотель добавил пятый принцип: нематериальный и бестелесный эфир, состоящий из той же субстанции, что Бог и душа.

царственно-яркая августовская синева

 Может показаться соблазнительным усмотреть в них свидетельство линейного развития интеллекта, но мне они представляются чем-то гораздо более интересным: я вижу в них тот самый "странный спиральный ритм" мысли, снова и снова возвращающейся к тревожащей ум проблеме, мысли, всегда устремленной вперед и тем не менее размывающей или разрушающей представление о времени как о последовательности, так что фрагменты, осколки, tesserae складываются в узор калейдоскопа: встряхни - или перекомпонуй - и перед глазами возникает иной образ.

нимфолепт - человек зачарованный, тоскующий о недостижимом

 Если удовлетворение желания оказывается (как и должно быть, хотя бы на время) смертью желания и если смерть эта воспринимается, как можно прочесть у Гарди, как постыдный и грязный разврат, то нимфолепсия - отказ от достижимого (из потребности "избежать консуммации") ради недосягаемого объекта желания, которым можно любоваться, но нельзя плотски обладать, - и есть психологически единственно возможное решение.

 Меня окружают люди, не сделавшие - в этом смысле - собственного выбора: они позволили себе быть выбранными. Кого-то из них выбирали деньги, кого-то - символы высокого положения в обществе, кого-то - работа; и я не знаю, на кого из них грустнее смотреть - на того, кто понимает, что не сам выбрал, или на того, кто не понимает. Вот почему я почти всегда чувствую себя отделенным от большинства других людей. просто изолированным. Временами я даже рад этому.

 Для меня единственно приемлемым видом отношений, как с мужчинами, так и с женщинами являются отношения на уровне "я - ты". Я охлофоб, для меня трое - уже потенциальная толпа.

 Я не виню авторов таких романов - во всяком случае, не так сурово, - но виню обозревателей и журналистов, телевизионщиков, газетчиков, всех, кто имеет отношение к литературе и доступ к средствам массовой информации, в том, что они возвели развлекательность в ранг великого мерила литературной ценности.

 Я чувствую, что основных социально-политических обязательств у меня три. Первое - быть атеистом. Второе - не принадлежать ни к одной из политических партий. Третье - не принадлежать к каким бы то ни было блокам, организациям, группам, кликам или школам.

 Преимущество Запада не в том, что здесь легче быть свободным, но в том, что, если ты свободен, тебе не нужно притворяться, как это приходится делать за "железным занавесом".

 Этого требует вовсе не мое непомерное тщеславие, не попытка прыгнуть выше собственной головы, но простой здравый смысл.

Я против всего пассивного: не хочу "быть читаемым" или "быть нарасхват".

 Нельзя созидать мир, повинуясь жгучим инстинктивным порывам, - для этого нужен холодный опыт. Именно поэтому многие либо ничего не пишут до сорока лет, либо создают все самые лучшие свои произведения после этого возраста.

 В каком-то смысле чем менее ты настроен это делать, чем больше тебя от этого тошнит, тем лучше - тем суровей ты к себе относишься.

 Описывать реальность невозможно, можно лишь создавать метафоры, ее обозначающие. Все человеческие средства и способы описания (фотографические, математические и прочие, так же как и литературные) метафоричны. Даже самое точное научное описание предмета или движения есть лишь сплетение метафор.

 Меня часто спрашивают, что я хотел сказать тем или этим... Но то, что я написал, и есть то, что я хотел сказать.

 Два взрослых ворона и два птенца; хриплый со сна, вечный голос неба, смеющегося над человеком.

 Цыган - воплощение древней, языческой, квазибожественной ипостаси; он явился сюда из тех времен, когда люди были охотники, а не земледельцы; он удостаивает поля своим появлением в период жатвы, оказывая земледельцам честь.

 Остекленевшие круглые глаза, торчащие усы, обмякшие уши, белоснежные хвостики. Мальчик подходит поближе, глядит на убитых зверьков - их тут, пожалуй, уже больше двадцати. Сердце у него вдруг сжимается... странно сжимается, не предчувствием ли? Наступит день, когда в опустевшем поле он заплачет об этом.

 Потом - снова под ясень: ритуал неизменный, как святое причастие; старая скатерть в розовую и белую клетку, хлеб, литровая миска с густыми сливками, горшочки с вареньем - малина, черная смородина; выщербленные белые кружки; два заварочных чайника, черно-коричневые, того же цвета, что и кекс, буквально набитый изюмом и коринкой. Но лучше всего - запретные топленые сливки, румяная складчатая пенка утопает в их пышной белизне. С начала времен на свете не было сливок, равных этим: голод, разбуженный жатвой, солнце, дети, окружившие скатерть и не сводящие с нее глаз, запах пота... Луг, и хлев, и шумное дыхание темно-красных девонских коров... Амброзия, смерть, сладость малинового варенья.

 Он тщательно оберегает то, что ему известно: птичьи знаки, места, где рождаются редкие растения, кое-что из латыни и фольклора, потому что ему еще столь многого недостает.

Непостижимая чистота; непреходящее одиночество.

-Это миф. Старое клише.
-Но оно по-прежнему в ходу.
-Туземцам ведь надо чем-то платить.

Я мог бы стать кем угодно, но верующим христианином - никогда в жизни.

Глядя, как пятеро движутся к ним через целое поле лютиков, он спрашивает:
-Почему ты выбросила шампанское в реку?

Думаю, "Кошки" правы: человеку нужно регулярно исповедоваться. Это как менструация.

Истина же заключалась в том, что "товарищ старушка", при всей своей эксцентричности, была далеко не глупа и прекрасно знала своих юных постояльцев, знала чем они могут сгодиться для "великого дела", гораздо лучше, чем они сами это осознавали. Никто из них не стал коммунистом; но замечательнее всего то, что ни один из них не стал и консерватором.

Замечательный рассказ о том, как жители Болоньи задерживают рост своих спаниелей (они ежедневно погружают их в коньяк, а потом разбивают им носы).

''humani nihil alienum'' - "Я человек, и ничто человеческое мне не чуждо".

 Совершенно реальная пара сорок живет и каждый год плодится у меня в саду. Безнравственные создания, но я оставляю их в покое. Не следует причинять зло своим близким.

 Я слишком избалован одинокой свободой, чтобы хоть сколько-нибудь годиться для работы в коллективе - для коллективного вида искусства, для коллективного вида чего угодно, кстати говоря.

Как тот ирландец, не уверен, что понял бы, даже если бы понял.

 Чувство свободы в обращении с интуитивным и лишь на половину осознанным, нечто вроде знания, где что валяется в собственном чулане.

Недозрелый месяц

 Вокруг толкались сутенеры и шлюхи, разносчики фисташек и семечек подсолнуха, продавцы каштанов, пирожков, лотерейных билетов.

-Это гора. Там резвятся музы.

-Тут, наверное уйма змей.
-Как в раю.

 Как перед лицом неведомого в человеке дробится мораль... и не только мораль. Однажды заявил, что неведомое - важнейший побудительный мотив духовного развития.

 Вековые мрачные ели на много миль вокруг. Река тихая и широкая, словно сказочное озеро. Словно зеркало, куда никто не смотрелся аж с сотворения мира.

В такие ночи кажется, что мир вот-вот начнется заново.

Жизнь-всегда стремление к большему, для грубого ли лавочника, для изысканного ли мистика.

 Ситуация слишком явно напоминала пьесы Бомарше, французские комедии времен Реставрации; простаку в них тем хуже приходится, чем больше он выходит из себя.

Я шмякнулся к ногам Посейдона.

-Я продал душу некой колдунье.
-Не некой, а кой

ни частных владений, ни поэзии, ни грез, ни кротких любовных обетов...

 И вот я тронулся в путь к тусклой окраине сна, к узилищу буден; словно Адам, изгнанный из кущ небесных... с той разницей, что я не верил в Бога, а значит, никто не мог запретить мне вернутся в Эдем.

я боролся с неизбежным духовным похмельем

русалка, к счастью только выше пояса

-А как еще назвать тех, кого подвергают мукам, не оставляя никакого выбора?
-Звучит как строгая дефиниция рода людского.

-Скорее искусство, чем наука?
-Всякое уважающее себя искусство - наука.

 Война - это психоз, порожденный чьим-то неумением прозревать взаимоотношения вещей. Наши взаимоотношения с ближними своими. С экономикой, историей. Но прежде всего - с ничто. Со смертью.

 В кино - у Росселини, например, - часто показывают, как должен вести себя в таких ситуациях положительный герой. Полагается бросить в лицо фашистским ублюдкам краткую, но уничтожающую инвективу. Воззвать к традициям, гуманности, заклеймить мерзавцев позором. Но признаюсь: если я что и чувствовал, так это панический инстинктивный страх за собственную шкуру.

 А потом пришло сознание того, что он безумен, а следовательно, не виноват, как невинны все безумцы, даже самые жестокие из них. Он был потаенным капризом природы, абсурдной крайностью, что обрела душу и плоть. Не потому ли в его облике было нечто неотразимое - черты темного божества? Его окутывали нечеловеческие токи. А в настоящей пагубе, в настоящем зверстве повинны были остальные немцы, вполне вменяемые лейтенанты, капралы, рядовые, что молча внимали нашему разговору.




В том, где обитал он, лишь одна вещь обладала сопоставимой ценой. Элефтерия - свобода. Она была твердыней, сутью - выше рассудка, выше логики, выше культуры, выше истории. Она не является богом, ибо в земном знании бог не проявлен. Но бытие непознаваемого божества она подтверждала. Она дарила вам безусловное право на отречение. На свободный выбор. Она - или то, что принимало ее обличье, - осеняла и бесноватого Виммеля, и ничтожных немецких и австрийских вояк. Ею обнимались все проявления свободы - от самых худших до самых лучших. Свобода бежать с поля боя Нефшапелью. Свобода потрошить сельских дев и кастрировать мальчишек кусачками. Она отвергала нравственность, но рождена была скрытой сутью вещей; она все допускала, все дозволяла, кроме одного только - кроме каких бы то ни было запретов.

Платон обожал до зубного скрежета

Небесный аналог свекольника свежего.

Но сколько ни думай про эйдосный борщ.

В тарелку его все равно не нальешь.

(согласно платоновской онтологии, реальный мир - лишь выморочное отражение мира идеальных сущностей (эйдосов).

Подружка говорит мадам де Сад:

-Супруг твой, право жутковат.

-Да был бы жутковат, оно б не худо.

Так нет! Он фантастический зануда!

И сам он, и его вера мне неприятны. Казалось, эта неприязнь и полупьяная нежность к древнему, неизменному греко-латинскому миру - одно. Я - язычник, лучшее во мне - от стоиков, худшее - от эпикурейцев; им и останусь.

Я пил за здоровье Сабинского холма; один Гораций - лучше десятерых святых Бенедиктов; одно стихотворение - луче десяти тысяч проповедей.

-По рукам, - сказала она, когда я осмотрел квартиру и согласился. - Пока платите, живите. Водите кого угодно и когда угодно. До вас тут жил сутенер. Само очарование. На той неделе его сцапали подлые фашисты.
-О господи.

-Время простых прошло.

-Вы когда-нибудь задумывались, зачем природе понадобилось создавать столько разнообразных форм живого? Это ведь тоже кажется излишеством.

чайки ерзали над нашими головами в своих гнездах из водорослей, полных лунного света

Flood from Eli Cupcake on Vimeo.

spell

Я Астра, мать таинств.

-Я поймал их тут тысячу. Ночью в его нору залезет новый. И так же быстро пойдёт на приманку.
-Бедняга.
-Как видите, действительность не имеет большого значения. Даже осьминог предпочитает иллюзию.

-Ну и как вам нижний мир?
-Невероятно.Будто сон.
-Будто человечество. Но явленное средствами, какие существовали миллионы лет назад. -Швырнул осьминога под скамейку. - По-вашему, есть у него бессмертная душа?

в сосновом лесу, на языческой земле

-Вы бросили всё на волю случая. Предоставлять свою судьбу случаю - всё равно что идти ко дну. - Потряс меня за плечи. - Плывите!
-Дело не в том, чтоб уметь плавать. А в том, чтобы знать куда.
-К этой девушке. Вы говорите, она видит вас насквозь, понимает вас. И прекрасно.

Вымирают не только редкие виды животных, но и редкие виды чувств.

Меня не волновало, что подумают другие. Но ей я обязан был доказать, что нормален, - это весь мир сошёл с ума.
Обладают же некоторые безупречным нравственным инстинктом, способны же распутать сложнейшую этическую шараду, как индийские крестьяне подчас мгновенно проделывают в уме много-ходовые математические выкладки. Именно такова была Лилия. И я искал оправдания из её уст.

-Буду нем, как... забыл слово.
-Могила. Кстати, лучшее место для вас.


Но в облике сквозило нечто более зрелое, покой, присущий людям лет на десять старше, - не холодность или безразличие, но кристальная отчуждённость; о подобном прохладе вздыхаешь среди летней жары.

Я чувствовал в ней беззащитность, о какой предупреждал Кончис. Но то была лукавая беззащитность, ибо в лице, особенно в очертаниях губ, светился ум. она искоса смотрела на меня так, будто знала нечто мне неизвестное - не о роли, что ей приходится играть, а о жизни в целом; словно тоже тренировалась сидя перед скульптурой.

-Должно быть, учить детей очень занимательно.
-Не для меня. Я просто умираю со скуки.
-Все достойные и честные обязанности скучны.

Любой дурак выдумает схему разумного мироустройства. За десять минут. За пять. Но ждать, что люди станут её придерживаться, - всё равно что пичкать их болеутоляющими.

-Прошу вас, будьте добры... Где вы тут живёте?
-Вон там.
-Но там море. Или вы имеете в виду облака?
-Уверяю вас, я живу именно там.

la diable en puritain


-Я получил бы больше удовольствия, если бы знал, что всё это означает.
 Мои слова польстили ему. Он откинулся назад, улыбнулся.
-Дорогой Николас, люди повторяют эту вашу фразу на протяжении последних десяти тысячелетий. И боги, к которым они обращаются, едины в своём нежелании отвечать на этот вопрос.

-Всё это - затем лишь, чтобы преподать мне урок теологии?
 Он поднял руку к небу.
-Думаю, вы согласитесь, что некий бог, который создал бы всё это затем лишь, чтобы преподать нам урок теологии, страдает безнадёжным отсутствием чувства юмора и фантазии.

Существует лишь один правильный ответ на ваш вопрос, и в широком смысле, и в том, что касается вашего пребывания здесь. Я привёл вам его, когда вы впервые у меня появились. Всё - и вы, и я, и различные божества - рождено случайностью. Больше ничем. Чистой случайностью.

Чем утоляешь жажду? Водой или волной?

Цивилизация не может быть совершеннее, чем каждое из составляющих её государств в отдельности; государство не может быть совершеннее, чем каждый его гражданин в отдельности.

К середине века мы в равной мере устали от белой святости и чёрных богохульств, от высоких парней и вонючих испарений; спасение заключалось не в них.

Sic itur ad astra. (Вот она, дорога к звёздам)


Морской ветер шёл ей, как драгоценность.

-Вам что, Нептун язык откусил?
-Вы сногсшибательны. Как ренуаровская дама.

-В трубу вылетают только идиоты. Но это происходит с ними ещё во чреве матери.

-Связь между развитым интеллектом и шизофренией общеизвестна, - сказал он тоном профессора медицины.

Закон цивилизации: человеческую речь нельзя понимать буквально. - И добавил: - Даже речь невежды, который не разбирает, какой смысл буквальный, а какой переносный.

Guai a chi la tocca. (Горе тому, кто её коснётся)

"И полон звёзд разломленный гранат"

Сказанное, надеюсь, снимает с меня обязанность толковать "смысл" книги. Роман, даже доходчивее и увлекательнее написанный, не кроссворд с единственно возможным набором правильных ответов - образ, который я тщетно пытаюсь ("Уважаемый мистер Фаулз! Объясните, пожалуйста, что означает...") вытравить из голов нынешних интерпретаторов. "Смысла" в "Волхве" не больше, чем в кляксах Роршаха, какими пользуются психологи. Его идея - это отклик, который он будит в читателе, а заданных  заранее "верных" реакций, насколько я знаю, не бывает.

Оправданием мне служит тот факт, что художник должен свободно выражать собственный опыт во всей его полноте. Остальные пересматривать и хранить своё личное прошлое. Мы - нет, какая-то часть нашей души пребудет юной до смертного часа... зрелость наследует простодушие молодости.

Боги и свобода - понятия полярно противоположные; люди верят в вымышленных богов, как правило, потому, что страшатся доверится дьяволу. Истинная свобода - между тем и другим, а не в том или другом только, а значит, она не может быть абсолютной. Свобода, даже самая относительная, - возможно, химера, но я и по сей день придерживаюсь иного мнения.

Как любой человек на своём месте, он жить не мог без банальщины и мелочной показухи; мозги ему заменяла кольчуга отвлечённых понятий: Дисциплина, Традиции, Ответственность... 

...а вокруг витал аромат Германии, Дании - бродяжий дух с налётом извращения, греха.

-Когда тебя нет дома, я представляю себе, что ты умер. Каждый день думаю о смерти. Когда мы вдвоём, ей это поперёк горла. Представь, что у тебя куча денег, а магазины через час закроются. Волей-неволей приходится хапать. Я не порю ерунду?

-Да нет. Ты говоришь о ядерной войне.

-Не о войне. О нас с тобой.

-Тебе это нравится, - сказала она. - Ты, парень, жалуешься на одиночество, а в глубине души считаешь себя лучше всех... Ты и есть лучше всех.

Мы говорили о всякой ерунде: теперь надо брать у молочника только одну бутылку, куда пропал мой читательский билет. Наконец она допила кофе, и мы оказались у двери. Я смотрел ей в лицо, словно ещё не поздно, словно всё - лишь дурной сон; серые глаза, пухлые щёчки. Навернулись слёзы, она открыла рот, чтобы что-то сказать. Не сказала, подалась ко мне, отчаянно, неловко, поцеловала так быстро, что я почти не ощутил её губ; и была такова. 

Если его кто-то заколдовал, то нимфы, а не чудовища.

Одни зависят от людей, не понимая этого; другие сознательно ставят людей в зависимость от себя. Первые - винтики, шестерёнки, вторые - механики, шофёры. Но вырванного из ряда отделяет от небытия лишь возможность воплотить собственную независимость. Не мыслю, но пишу, рисую - следовательно, существую.

Идеалом он числил Казанову. Он сильно проигрывал этому кумиру по части ярких эпизодов биографии, не говоря уж о талантах, но, при всей своей неизбывно-тоскливой развязности, оказался не столь плох, как утверждал Митфорд. В конце концов, он хотя бы не лицемерил. В нём привлекало безграничное самомнение, какому всегда хочется завидовать.

-Я не сужу о народе по его гениям. Я сужу о нём по национальным особенностям. Древние греки умели над собой смеяться. Римляне - нет. По той же причине Франция - культурная страна, а Испания - некультурная. Поэтому я прощаю евреям и англосаксам их бесчисленные недостатки.

Несколько начальных штрихов наброска к новому портрету; в нижней половине незагрунтованного холста столбиком нацарапаны какие-то имена и цифры. Внизу, у самой рамы, проставлена общая сумма.

-Долги. Видите? "Тото". Тото - это алжирец, у которого он покупал гашиш. 

  Глядя на эти небрежные, пьяные каракули, я ощутил простодушие начертавшего их; и страшное, но закономерное одиночество гения среди обычных людей. Стрельнет у вас десять франков, а вечером напишет картину, которую позже оценят в десять миллионов. 

-В музеях эту сторону не показывают.

-Бедняга.

-Он мог бы сказать то же самое о каждом из нас. И с бОльшим основанием.

-Простите. Но я ни разу не общался с духами. - И простодушно добавил: - Я вообще атеист.

-Разумный человек и должен быть либо агностиком, либо атеистом - терпеливо, но твёрдо сказал он. - И дрожать за свою шкуру. Это необходимые черты развитого интеллекта. Но я говорю не о Боге. Я говорю о науке.

-"Об одном прошу: занимательней!"

-Чьи это слова?

-Одного английского романиста.

-Зря он так сказал. в литературе занимательность - пошлость.

-Такие лица, как у неё... да, они смотрят на нас с полотен Ботичелли: длинные светлые локоны, серо-синие глаза. Но в моём описании она выглядит жидковато, как модель прерафаэлитов. В ней было нечто настоящёё, женское. Мягкость без слезливости, открытость без наивности. Так хотелось говорить ей колкости, подначивать. Но её колкости напоминали ласку. У меня она вышла слишком бесцветной. Понятно, в те времена юношей привлекало не тело, а дух. Лилия была очень красива. Но именно душа её была sans pareil (несравненной).

Я европеец. Остальное не имеет значения.

Грекам искони присуще социальное легкомыслие.

-Род человеческий - ерунда. Главное - не изменить самому себе.

-Но ведь Гитлер, к примеру, тоже себе не изменял.

-Верно. Не изменял. Но миллионы немцев себе изменили. Вот в чём трагедия. Не в том, что одиночка осмелился стать проводником зла. А в том, что миллионы окружающих не осмелились принять сторону добра.

Full Of Bourbon

  Унылый муж Ребекки - всего-навсего невежественный мистик, который зазубрил язык пророческих видений, но при этом убеждён, что его устами вещает Дух Божий, - другими словами, он поддался самообману или невинному самовнушению. Но представить дело таким образом значит допустить анахронизм. Как и многим людям его сословия в ту эпоху, ему недоступно понятие, которое знакомо даже самым недалёким из наших современников, даже тем, кто значительно уступает ему в уме: это безусловное сознание того, что ты - личность и эта личность до некоторой, пусть и малой степени способна воздействовать на окружающую действительность. Джон Ли не сумел бы понять положение ''Cogito ergo sum'' (''Я мыслю, следовательно, я существую'', не говоря уж о его более лаконичном варианте в духе нашего времени: "Я существую". Сегодня "я" и так знает, что оно существует, для этого ему и мыслить незачем. Разумеется, интеллигенция времён Джона Ли имела более ясно, близкое к нашему, хотя и не совсем такое же понятие о личности, но, когда мы судим об ушедших эпохах по их Поупам, Аддисонам, Стилям, мы, как правило, благополучно забываем, что художник - гений - это всегда исключение из общего правила, как бы ни хотелось нам верить в обратное.

  Он узнаёт о том, что происходит вокруг, и постигает смысл происходящего с теми же чувствами, с какими исправно штудирует Библию: что проку одобрять или порицать, бороться за или против, это же просто-напросто данность - и всегда так будет, должно так быть. Это как повествование, где не меняется ни одно слово. В этом смысле Джон ли не похож на Уордли с его сравнительно независимым, беспокойным умом, которому не чужды вопросы политики, с его убеждённость., что человеку по силам изменить мир. Правда, в своих пророчествах Ли тоже предсказывает такие перемены, но и тогда он представляется себе не более чем орудием или ездовой лошадью. Как все мистики, в реальном настоящем времени он теряется, тут он дитя; ему гораздо уютнее в прошедшем повествовательном или будущем пророческом. Он замкнут в том невообразимом времени, какого не знает грамматика: настоящем-воображаемом.

  Мы тоже требуем, чтобы прежде всего читатели с головой ушли в мир наших метафор - истины, скрытые за этими иносказаниями, становятся ясными, "доходят" только потом. 



  Инакомыслие - явление общечеловеческое. Но вспышки инакомыслия, происходившие в Северной Европе и Америке, - это, по-моему, наш ценнейший вклад в мировую историю. Нам кажется, что чаще всего инакомыслие возникает на религиозной почве, и это понятно: всякая новая религия начинается с проявления инакомыслия, люди отказываются исповедовать ту веру, которую навязывают им власти предержащие - навязывают самыми разными способами, от прямого насилия и тоталитарной тирании до скрытого воздействия через прессу и установления культурной геометрии. Но по существу, инакомыслие надо принимать шире: это вечный биологический или эволюционный механизм, а не отслуживающая свой век сила, пригодная лишь для нужд ушедшей эпохи, когда религиозные убеждения представляли собой грандиозную метафору; это модель, по которой пытались преобразовать многие стороны жизни, не только религию. Инакомыслие необходимо всегда, а в наше время - как никогда прежде.

  Исторически развившаяся внешняя форма, приспособленная к определённым условиям, как, например, у растений и животных, в новых условиях обречена на гибель. На мой взгляд, об этом со всякой ясность. свидетельствует история не только "Объеденённого общества", но и всего западного общества. Сегодня, вспомнив о том, что шейкеры осуждали, "искали извести" в мире и обществе, где им довелось обитать, мы, пожалуй, сочтём их порыв чудачеством и утопическим взодором, их рецепты - безнадёжно неосуществимы. Однако среди поставленных ими вопросов, заданных ими задач есть и такие, решить которые не удаётся, по-моему, и по сей день.



  Нам некуда деться от этого архетипического стремления, часто противоречащего всем социальным и политическим убеждениям, - стремления держаться за собственную самость, за собственную неповторимую индивидуальность. Это в каком-то смысле подобно той "благородной гнили", которую мы так ценим в некоторых винах, фруктах и сырах. Весьма часто в бескрайнем и бесцветном пространстве, населённом теми, кто в значительной степени лишён творческого дара, это может выть воспринято как стремление в нескончаемых (крысиных) гонках протолкаться поближе и отхватить себе кусок побольше оттого пирога, которого (и всякий в глубине души это прекрасно понимает) на самом-то деле вовсе и не существует: я имею в виду бессмертие.

"Гипотетические взаимосвязи между далеко отстоящими друг от друга областями пространства-времени".

  Так вот, я отдаю - или продаю - желающим (вроде того, как это делается в ещё более древней профессии) частицы себя, частицы того, что я есть, чётко осознавая, что очень многим они вовсе не доставят удовольствия: скорее всего, в связи с тем, как бестактно не совпадают они с принятыми нормами академических и журналистских знаний и умений.

  Тут и задумываешься: не тот ли это страх, что хорошо знаком учёным, так же как писателям и людям других творческих профессий, - страх оказаться обезоруженным или даже разоблачённым?  "Писатели, - утверждает Фаулз, - точно фокусники, прекрасно знают, как вводить в заблуждение", а фокуснику (или магу) менее всего хочется, чтобы его шаманские трюки, его особая магия оказались выставленными на всеобщее обозрение.

reduce me, seduce me

''Те, кто истолковал гибель Терлоу в этом смысле, суть малодушные невежды, более склонные видеть повсюду происки нечистого (omnt ignotum pro magnifico est-Всё неизвестное кажется грандиозным), нежели чем напрягать свою рассудительность.

''Как-то в дороге мистер Б. тщился растолковать мне учение сэра Исаака о производных и переменных величинах. Я, признаться, стал в пень и осторожно намекнул, что его объяснения пропадают всуе. В другой раз, когда мы приехали в Тонтон-Дин, он завёл речь о монахе, который много веков назад открыл способ увеличивать числа. Это уж я уразумел, премудрость невелика: для получения каждого числа надо сложить два предшествующих, вследствие чего получаем один, два, три, пять, восемь, тринадцать, двадцать один и так далее, сколько вам будет угодно. Мистер Б. утверждал, будто, по глубокому его убеждению, эти числа здесь и там скрыто запечатлены в природе как некие божественные тайнообразы, с тем чтобы всё живое им подражало; соотношение между соседствующими числами есть тайна, ведомая ещё древним грекам, которые вывели совершенную пропорцию. Мне помнится, он определил это отношение как один к одному и шести десятым. И он уверял, будто бы можно найти эти числа во всём, что нас в тот миг окружало, и множество иных примеров привёл, только я всё перезабыл - кроме того, что некоторые из этих чисел усматриваются в расположении лепестков и листьев у деревьев и трав."

"Среди прочего он как бы походя спросил, разделяю ли я веру древних в благоприятные дни. Я отвечал, что никогда об этом не задумывался. "Хорошо, - сказал он, - зайдём с другого конца: решились бы вы без всяких колебаний назначить первое представление новой пьесы на тринадцатое число месяца, которое вдобавок приходится на пятницу?" Я сказал, что у меня не достало бы духу, и всё же, по мне это суеверие. "Вот, - заметил он, - и так думают едва ли не все. И вернее всего заблуждаются". Он отвел меня на шаг другой в сторону, указал на громадный камень в полусотне шагов от нас и объяснил, что если в день Рождества Предтечи, пору летнего солнцестояния, встать посреди святилища - то бишь там, где мы сейчас и находимся, - и смотреть на восход, то солнце покажется как раз над этим камнем. Это открыл один учёный автор, имени коего я не помню; он писал, будто размещение камней сопряжено с положением солнца в этот день и по нечаянности так получиться не могло. А потом мистер Бартоломью промолвил: "Вот что я вам скажу, Лейси. Древние знали тайну, за обладание которой я готов отдать всё, что имею. Им был ведом небесный меридиан их жизни, я же свой только ищу. Пусть в рассуждении прочего они пребывали во мраке, зато уж в этом их озарил великий свет. Я же хоть и живу при ярком свете, а всё-то гоняюсь за призраками".



"О той истине, Лейси, что Бог есть бесконечное движение. И капище это есть ничто как планетариум древних, это движение показывающий. Знакомо ли вам подлинное название этих камней? Chorum Giganteum (хоровод гигантов), Пляска Гогов и Магогов (Гог и Магог - племена упоминаемые в библейской Книге пророка Иезекииля и Откровения св. Тоанна Богослова. По сложившейся в середине века легенде их появление в Судный День приведёт к уничтожению всего человечества. Английская фольклорная традиция изображает их злобными великанами.). По верованиям селян, они пустятся в пляс не прежде Судного Дня. Однако имеющий глаза увидел бы: они и теперь уже пляшут и кружатся".

"Он говорил шутливо, точно насмехался над моим невежеством. И я, взяв тот же шутливый тон, не упустил его за это укорить. Он уверил меня, что его слова не заключают никакой насмешки, что все это чистая правда. "Мы, смертные, - сказал он, - словно бы ввергнуты в Ньюгейтскую тюрьму, пять наших чувств и отмеренный нам короткий век суть решетки и оковы. Для Всевышнего время - неразъятая целокупность, вечное "ныне", дня нас же оно распадается на прошлое, настоящее и будущее, как в пьесе". Он указал на обступившие нас камни и воскликнул: "Как не подивиться тому, что ещё до прихода римлян, до самого Рождества Христова дикари, воздвигшие эти камни, обладали познаниями, которые недоступны уму даже Ньютонов и Лейбницев нашего века?" Далее он уподобил человечество театральной публике, которой невдомёк, что перед нею актёры, что роли придуманы и написаны заранее, а что у пьесы есть сочинитель и постановщик, публика и подавно не догадывается. В этом я с ним не согласился, сказавши "Кто же не слышал об этой священной пьесе и не знает её Сочинителя?" На это он опять улыбнулся и сказал, что не отрицает существование этого Сочинителя, но лишь позволяет себе усомниться в правильности наших о Нём представлений. И прибавил: "Вернее было бы сравнить нас с героями рассказа или романа: мы почитаем себя истинно сущими и не подозреваем, что составлены их несовершенных слов и мыслей, что служим отнюдь не тем целям, каковое себе полагаем. Может статься, и Сочинителя мы себе примыслили по своему образу и подобию - то грозного, то милостивого, на манер наших государей. Хотя, по правде, мы знаем о Нём и Его помыслах не больше, чем о происходящем на Луне или в мире ином". Тут уж, мистер Аскью, и мне показалось, что его слова противны учени. господствующей Церкви, я и я заспорил. Но он вдруг точно потерял всякую охоту продолжать беседу и поманил слугу, который дожидался в стороне."

"На другой же день, следуя далее на запад, и я не преминул вернуться к этому разговору и спросил мистера Б., что ещё он может рассказать о древних и в чём состояла их тайна. На что он ответствовал: "Они знал, что ничего не знают". Но тотчас присовокупил: "Я, верно, говорю загадками?"
"Наше прошлое, наши познания, наши историки обрекают нас на ничтожество. Чем яснее мы видим минувшее, тем туманнее рисуется нам грядущее. Ибо, как я уже сказывал, мы подобны героям повествования, как бы чужой волей предпределённым к добру или ко злу, к счастью или к несчастью. Те же, кто установил и обтесал эти камни, Лейси, жили ещё до начала повествования - так, как нам сегодня и представить не можно: в одном лишь настоящем без прошлого".

"...в рассуждении безделиц мы свободны поступать, как нам заблагорассудится - подобно тому, как готовая роль, я сам выбираю, как мне играть, в какое платье нарядиться, какие совершать телодвижения и прочее; что же до более важных обстоятельств, то мне надлежит ни в чём от роли не отступать и представить судьбу героя такой, какой задумал её сочинитель."

"В этих взглядах угадывалась скрытая неприязнь, я бы сказал - зависть, какую подчас питает дюжинный актёришка к своему прославленному собрату по ремеслу. На людях-то они друг другу улыбаются и расточают похвалы, а в душе завистник ворчит: "Ишь вознёсся! Дай срок, уж я тебя, подлеца, за пояс заткну".

"Упомянутый Вами ряд чисел впервые был выведен в трактате "Liber Abaci" (книга абака), сочинении учёного итальянца Леонардо Пизанского. Ряд был составлен самим автором - однако, по его признанию, предназначался всего лишь для исчисления беспрестанного плодящихся кроликов в садке. Но Его Милости мнилось, будто эту пропорцию (остающуюся низменной, до каких бы пределов ни продолжали числовой ряд) можно обнаружить во всём строе природы, вплоть до движения планет и расположения звёзд небесных; она виделась ему даже и в строении растений и размещении их листьев, так что он обозначил сие отношение особым, взятым из греческого языка словом phyllotaxis (взаимное расположение листьев). Он также полагал, что это простейшее соотношение можно проследить в истории сего мира, как в прошлой, так и имеющей быть впереди, и кто сумеет постичь его до конца, получит способ посредством математических действий предсказать грядущие события и трактовать прошлое."



"Говорят, будто некогда одному пастуху явился дьявол и пожелал купить у него агнца. Но когда они сторговались и пастух предложил Сатане выбирать любого, тот указал на младшего сына пастуха, который случился поблизости. Тут пастух догадался, с кем его угораздило связаться, и от страха лишился дара речию "Что же ты молчишь? - вопрошал сэр Вельзевул. - Вон Авраам же не стал препираться из-за какого-то мальчишки (намёк на библейскую историю о жертвоприношении Авраама. Чтобы испытать веру Авраама, Бог приказал ему принести в жертву сына Исаака.). Увидав, что в негоциях по части душ покупщик много против него сметливее, наш пастух в сердцах клюкой по темени, однако удар пришёлся не по человеческой (вернее сказать, дьяволовой) голове, но по тому самому камню, отчего клюка переломилась надвое. Впрочем, пастух был утешен в этой потере тем, что спас от вечной гибели своего сына, а дьявол (недовольный сим аркадским гостеприимством) больше тут свою наглую харю не казал."