Недозрелый месяц

 Вокруг толкались сутенеры и шлюхи, разносчики фисташек и семечек подсолнуха, продавцы каштанов, пирожков, лотерейных билетов.

-Это гора. Там резвятся музы.

-Тут, наверное уйма змей.
-Как в раю.

 Как перед лицом неведомого в человеке дробится мораль... и не только мораль. Однажды заявил, что неведомое - важнейший побудительный мотив духовного развития.

 Вековые мрачные ели на много миль вокруг. Река тихая и широкая, словно сказочное озеро. Словно зеркало, куда никто не смотрелся аж с сотворения мира.

В такие ночи кажется, что мир вот-вот начнется заново.

Жизнь-всегда стремление к большему, для грубого ли лавочника, для изысканного ли мистика.

 Ситуация слишком явно напоминала пьесы Бомарше, французские комедии времен Реставрации; простаку в них тем хуже приходится, чем больше он выходит из себя.

Я шмякнулся к ногам Посейдона.

-Я продал душу некой колдунье.
-Не некой, а кой

ни частных владений, ни поэзии, ни грез, ни кротких любовных обетов...

 И вот я тронулся в путь к тусклой окраине сна, к узилищу буден; словно Адам, изгнанный из кущ небесных... с той разницей, что я не верил в Бога, а значит, никто не мог запретить мне вернутся в Эдем.

я боролся с неизбежным духовным похмельем

русалка, к счастью только выше пояса

-А как еще назвать тех, кого подвергают мукам, не оставляя никакого выбора?
-Звучит как строгая дефиниция рода людского.

-Скорее искусство, чем наука?
-Всякое уважающее себя искусство - наука.

 Война - это психоз, порожденный чьим-то неумением прозревать взаимоотношения вещей. Наши взаимоотношения с ближними своими. С экономикой, историей. Но прежде всего - с ничто. Со смертью.

 В кино - у Росселини, например, - часто показывают, как должен вести себя в таких ситуациях положительный герой. Полагается бросить в лицо фашистским ублюдкам краткую, но уничтожающую инвективу. Воззвать к традициям, гуманности, заклеймить мерзавцев позором. Но признаюсь: если я что и чувствовал, так это панический инстинктивный страх за собственную шкуру.

 А потом пришло сознание того, что он безумен, а следовательно, не виноват, как невинны все безумцы, даже самые жестокие из них. Он был потаенным капризом природы, абсурдной крайностью, что обрела душу и плоть. Не потому ли в его облике было нечто неотразимое - черты темного божества? Его окутывали нечеловеческие токи. А в настоящей пагубе, в настоящем зверстве повинны были остальные немцы, вполне вменяемые лейтенанты, капралы, рядовые, что молча внимали нашему разговору.




В том, где обитал он, лишь одна вещь обладала сопоставимой ценой. Элефтерия - свобода. Она была твердыней, сутью - выше рассудка, выше логики, выше культуры, выше истории. Она не является богом, ибо в земном знании бог не проявлен. Но бытие непознаваемого божества она подтверждала. Она дарила вам безусловное право на отречение. На свободный выбор. Она - или то, что принимало ее обличье, - осеняла и бесноватого Виммеля, и ничтожных немецких и австрийских вояк. Ею обнимались все проявления свободы - от самых худших до самых лучших. Свобода бежать с поля боя Нефшапелью. Свобода потрошить сельских дев и кастрировать мальчишек кусачками. Она отвергала нравственность, но рождена была скрытой сутью вещей; она все допускала, все дозволяла, кроме одного только - кроме каких бы то ни было запретов.

Платон обожал до зубного скрежета

Небесный аналог свекольника свежего.

Но сколько ни думай про эйдосный борщ.

В тарелку его все равно не нальешь.

(согласно платоновской онтологии, реальный мир - лишь выморочное отражение мира идеальных сущностей (эйдосов).

Подружка говорит мадам де Сад:

-Супруг твой, право жутковат.

-Да был бы жутковат, оно б не худо.

Так нет! Он фантастический зануда!

И сам он, и его вера мне неприятны. Казалось, эта неприязнь и полупьяная нежность к древнему, неизменному греко-латинскому миру - одно. Я - язычник, лучшее во мне - от стоиков, худшее - от эпикурейцев; им и останусь.

Я пил за здоровье Сабинского холма; один Гораций - лучше десятерых святых Бенедиктов; одно стихотворение - луче десяти тысяч проповедей.

-По рукам, - сказала она, когда я осмотрел квартиру и согласился. - Пока платите, живите. Водите кого угодно и когда угодно. До вас тут жил сутенер. Само очарование. На той неделе его сцапали подлые фашисты.
-О господи.

-Время простых прошло.

-Вы когда-нибудь задумывались, зачем природе понадобилось создавать столько разнообразных форм живого? Это ведь тоже кажется излишеством.

чайки ерзали над нашими головами в своих гнездах из водорослей, полных лунного света

Flood from Eli Cupcake on Vimeo.

spell

Я Астра, мать таинств.

-Я поймал их тут тысячу. Ночью в его нору залезет новый. И так же быстро пойдёт на приманку.
-Бедняга.
-Как видите, действительность не имеет большого значения. Даже осьминог предпочитает иллюзию.

-Ну и как вам нижний мир?
-Невероятно.Будто сон.
-Будто человечество. Но явленное средствами, какие существовали миллионы лет назад. -Швырнул осьминога под скамейку. - По-вашему, есть у него бессмертная душа?

в сосновом лесу, на языческой земле

-Вы бросили всё на волю случая. Предоставлять свою судьбу случаю - всё равно что идти ко дну. - Потряс меня за плечи. - Плывите!
-Дело не в том, чтоб уметь плавать. А в том, чтобы знать куда.
-К этой девушке. Вы говорите, она видит вас насквозь, понимает вас. И прекрасно.

Вымирают не только редкие виды животных, но и редкие виды чувств.

Меня не волновало, что подумают другие. Но ей я обязан был доказать, что нормален, - это весь мир сошёл с ума.
Обладают же некоторые безупречным нравственным инстинктом, способны же распутать сложнейшую этическую шараду, как индийские крестьяне подчас мгновенно проделывают в уме много-ходовые математические выкладки. Именно такова была Лилия. И я искал оправдания из её уст.

-Буду нем, как... забыл слово.
-Могила. Кстати, лучшее место для вас.


Но в облике сквозило нечто более зрелое, покой, присущий людям лет на десять старше, - не холодность или безразличие, но кристальная отчуждённость; о подобном прохладе вздыхаешь среди летней жары.

Я чувствовал в ней беззащитность, о какой предупреждал Кончис. Но то была лукавая беззащитность, ибо в лице, особенно в очертаниях губ, светился ум. она искоса смотрела на меня так, будто знала нечто мне неизвестное - не о роли, что ей приходится играть, а о жизни в целом; словно тоже тренировалась сидя перед скульптурой.

-Должно быть, учить детей очень занимательно.
-Не для меня. Я просто умираю со скуки.
-Все достойные и честные обязанности скучны.

Любой дурак выдумает схему разумного мироустройства. За десять минут. За пять. Но ждать, что люди станут её придерживаться, - всё равно что пичкать их болеутоляющими.

-Прошу вас, будьте добры... Где вы тут живёте?
-Вон там.
-Но там море. Или вы имеете в виду облака?
-Уверяю вас, я живу именно там.

la diable en puritain


-Я получил бы больше удовольствия, если бы знал, что всё это означает.
 Мои слова польстили ему. Он откинулся назад, улыбнулся.
-Дорогой Николас, люди повторяют эту вашу фразу на протяжении последних десяти тысячелетий. И боги, к которым они обращаются, едины в своём нежелании отвечать на этот вопрос.

-Всё это - затем лишь, чтобы преподать мне урок теологии?
 Он поднял руку к небу.
-Думаю, вы согласитесь, что некий бог, который создал бы всё это затем лишь, чтобы преподать нам урок теологии, страдает безнадёжным отсутствием чувства юмора и фантазии.

Существует лишь один правильный ответ на ваш вопрос, и в широком смысле, и в том, что касается вашего пребывания здесь. Я привёл вам его, когда вы впервые у меня появились. Всё - и вы, и я, и различные божества - рождено случайностью. Больше ничем. Чистой случайностью.

Чем утоляешь жажду? Водой или волной?

Цивилизация не может быть совершеннее, чем каждое из составляющих её государств в отдельности; государство не может быть совершеннее, чем каждый его гражданин в отдельности.

К середине века мы в равной мере устали от белой святости и чёрных богохульств, от высоких парней и вонючих испарений; спасение заключалось не в них.

Sic itur ad astra. (Вот она, дорога к звёздам)


Морской ветер шёл ей, как драгоценность.

-Вам что, Нептун язык откусил?
-Вы сногсшибательны. Как ренуаровская дама.

-В трубу вылетают только идиоты. Но это происходит с ними ещё во чреве матери.

-Связь между развитым интеллектом и шизофренией общеизвестна, - сказал он тоном профессора медицины.

Закон цивилизации: человеческую речь нельзя понимать буквально. - И добавил: - Даже речь невежды, который не разбирает, какой смысл буквальный, а какой переносный.

Guai a chi la tocca. (Горе тому, кто её коснётся)

"И полон звёзд разломленный гранат"

Сказанное, надеюсь, снимает с меня обязанность толковать "смысл" книги. Роман, даже доходчивее и увлекательнее написанный, не кроссворд с единственно возможным набором правильных ответов - образ, который я тщетно пытаюсь ("Уважаемый мистер Фаулз! Объясните, пожалуйста, что означает...") вытравить из голов нынешних интерпретаторов. "Смысла" в "Волхве" не больше, чем в кляксах Роршаха, какими пользуются психологи. Его идея - это отклик, который он будит в читателе, а заданных  заранее "верных" реакций, насколько я знаю, не бывает.

Оправданием мне служит тот факт, что художник должен свободно выражать собственный опыт во всей его полноте. Остальные пересматривать и хранить своё личное прошлое. Мы - нет, какая-то часть нашей души пребудет юной до смертного часа... зрелость наследует простодушие молодости.

Боги и свобода - понятия полярно противоположные; люди верят в вымышленных богов, как правило, потому, что страшатся доверится дьяволу. Истинная свобода - между тем и другим, а не в том или другом только, а значит, она не может быть абсолютной. Свобода, даже самая относительная, - возможно, химера, но я и по сей день придерживаюсь иного мнения.

Как любой человек на своём месте, он жить не мог без банальщины и мелочной показухи; мозги ему заменяла кольчуга отвлечённых понятий: Дисциплина, Традиции, Ответственность... 

...а вокруг витал аромат Германии, Дании - бродяжий дух с налётом извращения, греха.

-Когда тебя нет дома, я представляю себе, что ты умер. Каждый день думаю о смерти. Когда мы вдвоём, ей это поперёк горла. Представь, что у тебя куча денег, а магазины через час закроются. Волей-неволей приходится хапать. Я не порю ерунду?

-Да нет. Ты говоришь о ядерной войне.

-Не о войне. О нас с тобой.

-Тебе это нравится, - сказала она. - Ты, парень, жалуешься на одиночество, а в глубине души считаешь себя лучше всех... Ты и есть лучше всех.

Мы говорили о всякой ерунде: теперь надо брать у молочника только одну бутылку, куда пропал мой читательский билет. Наконец она допила кофе, и мы оказались у двери. Я смотрел ей в лицо, словно ещё не поздно, словно всё - лишь дурной сон; серые глаза, пухлые щёчки. Навернулись слёзы, она открыла рот, чтобы что-то сказать. Не сказала, подалась ко мне, отчаянно, неловко, поцеловала так быстро, что я почти не ощутил её губ; и была такова. 

Если его кто-то заколдовал, то нимфы, а не чудовища.

Одни зависят от людей, не понимая этого; другие сознательно ставят людей в зависимость от себя. Первые - винтики, шестерёнки, вторые - механики, шофёры. Но вырванного из ряда отделяет от небытия лишь возможность воплотить собственную независимость. Не мыслю, но пишу, рисую - следовательно, существую.

Идеалом он числил Казанову. Он сильно проигрывал этому кумиру по части ярких эпизодов биографии, не говоря уж о талантах, но, при всей своей неизбывно-тоскливой развязности, оказался не столь плох, как утверждал Митфорд. В конце концов, он хотя бы не лицемерил. В нём привлекало безграничное самомнение, какому всегда хочется завидовать.

-Я не сужу о народе по его гениям. Я сужу о нём по национальным особенностям. Древние греки умели над собой смеяться. Римляне - нет. По той же причине Франция - культурная страна, а Испания - некультурная. Поэтому я прощаю евреям и англосаксам их бесчисленные недостатки.

Несколько начальных штрихов наброска к новому портрету; в нижней половине незагрунтованного холста столбиком нацарапаны какие-то имена и цифры. Внизу, у самой рамы, проставлена общая сумма.

-Долги. Видите? "Тото". Тото - это алжирец, у которого он покупал гашиш. 

  Глядя на эти небрежные, пьяные каракули, я ощутил простодушие начертавшего их; и страшное, но закономерное одиночество гения среди обычных людей. Стрельнет у вас десять франков, а вечером напишет картину, которую позже оценят в десять миллионов. 

-В музеях эту сторону не показывают.

-Бедняга.

-Он мог бы сказать то же самое о каждом из нас. И с бОльшим основанием.

-Простите. Но я ни разу не общался с духами. - И простодушно добавил: - Я вообще атеист.

-Разумный человек и должен быть либо агностиком, либо атеистом - терпеливо, но твёрдо сказал он. - И дрожать за свою шкуру. Это необходимые черты развитого интеллекта. Но я говорю не о Боге. Я говорю о науке.

-"Об одном прошу: занимательней!"

-Чьи это слова?

-Одного английского романиста.

-Зря он так сказал. в литературе занимательность - пошлость.

-Такие лица, как у неё... да, они смотрят на нас с полотен Ботичелли: длинные светлые локоны, серо-синие глаза. Но в моём описании она выглядит жидковато, как модель прерафаэлитов. В ней было нечто настоящёё, женское. Мягкость без слезливости, открытость без наивности. Так хотелось говорить ей колкости, подначивать. Но её колкости напоминали ласку. У меня она вышла слишком бесцветной. Понятно, в те времена юношей привлекало не тело, а дух. Лилия была очень красива. Но именно душа её была sans pareil (несравненной).

Я европеец. Остальное не имеет значения.

Грекам искони присуще социальное легкомыслие.

-Род человеческий - ерунда. Главное - не изменить самому себе.

-Но ведь Гитлер, к примеру, тоже себе не изменял.

-Верно. Не изменял. Но миллионы немцев себе изменили. Вот в чём трагедия. Не в том, что одиночка осмелился стать проводником зла. А в том, что миллионы окружающих не осмелились принять сторону добра.

Full Of Bourbon

  Унылый муж Ребекки - всего-навсего невежественный мистик, который зазубрил язык пророческих видений, но при этом убеждён, что его устами вещает Дух Божий, - другими словами, он поддался самообману или невинному самовнушению. Но представить дело таким образом значит допустить анахронизм. Как и многим людям его сословия в ту эпоху, ему недоступно понятие, которое знакомо даже самым недалёким из наших современников, даже тем, кто значительно уступает ему в уме: это безусловное сознание того, что ты - личность и эта личность до некоторой, пусть и малой степени способна воздействовать на окружающую действительность. Джон Ли не сумел бы понять положение ''Cogito ergo sum'' (''Я мыслю, следовательно, я существую'', не говоря уж о его более лаконичном варианте в духе нашего времени: "Я существую". Сегодня "я" и так знает, что оно существует, для этого ему и мыслить незачем. Разумеется, интеллигенция времён Джона Ли имела более ясно, близкое к нашему, хотя и не совсем такое же понятие о личности, но, когда мы судим об ушедших эпохах по их Поупам, Аддисонам, Стилям, мы, как правило, благополучно забываем, что художник - гений - это всегда исключение из общего правила, как бы ни хотелось нам верить в обратное.

  Он узнаёт о том, что происходит вокруг, и постигает смысл происходящего с теми же чувствами, с какими исправно штудирует Библию: что проку одобрять или порицать, бороться за или против, это же просто-напросто данность - и всегда так будет, должно так быть. Это как повествование, где не меняется ни одно слово. В этом смысле Джон ли не похож на Уордли с его сравнительно независимым, беспокойным умом, которому не чужды вопросы политики, с его убеждённость., что человеку по силам изменить мир. Правда, в своих пророчествах Ли тоже предсказывает такие перемены, но и тогда он представляется себе не более чем орудием или ездовой лошадью. Как все мистики, в реальном настоящем времени он теряется, тут он дитя; ему гораздо уютнее в прошедшем повествовательном или будущем пророческом. Он замкнут в том невообразимом времени, какого не знает грамматика: настоящем-воображаемом.

  Мы тоже требуем, чтобы прежде всего читатели с головой ушли в мир наших метафор - истины, скрытые за этими иносказаниями, становятся ясными, "доходят" только потом. 



  Инакомыслие - явление общечеловеческое. Но вспышки инакомыслия, происходившие в Северной Европе и Америке, - это, по-моему, наш ценнейший вклад в мировую историю. Нам кажется, что чаще всего инакомыслие возникает на религиозной почве, и это понятно: всякая новая религия начинается с проявления инакомыслия, люди отказываются исповедовать ту веру, которую навязывают им власти предержащие - навязывают самыми разными способами, от прямого насилия и тоталитарной тирании до скрытого воздействия через прессу и установления культурной геометрии. Но по существу, инакомыслие надо принимать шире: это вечный биологический или эволюционный механизм, а не отслуживающая свой век сила, пригодная лишь для нужд ушедшей эпохи, когда религиозные убеждения представляли собой грандиозную метафору; это модель, по которой пытались преобразовать многие стороны жизни, не только религию. Инакомыслие необходимо всегда, а в наше время - как никогда прежде.

  Исторически развившаяся внешняя форма, приспособленная к определённым условиям, как, например, у растений и животных, в новых условиях обречена на гибель. На мой взгляд, об этом со всякой ясность. свидетельствует история не только "Объеденённого общества", но и всего западного общества. Сегодня, вспомнив о том, что шейкеры осуждали, "искали извести" в мире и обществе, где им довелось обитать, мы, пожалуй, сочтём их порыв чудачеством и утопическим взодором, их рецепты - безнадёжно неосуществимы. Однако среди поставленных ими вопросов, заданных ими задач есть и такие, решить которые не удаётся, по-моему, и по сей день.



  Нам некуда деться от этого архетипического стремления, часто противоречащего всем социальным и политическим убеждениям, - стремления держаться за собственную самость, за собственную неповторимую индивидуальность. Это в каком-то смысле подобно той "благородной гнили", которую мы так ценим в некоторых винах, фруктах и сырах. Весьма часто в бескрайнем и бесцветном пространстве, населённом теми, кто в значительной степени лишён творческого дара, это может выть воспринято как стремление в нескончаемых (крысиных) гонках протолкаться поближе и отхватить себе кусок побольше оттого пирога, которого (и всякий в глубине души это прекрасно понимает) на самом-то деле вовсе и не существует: я имею в виду бессмертие.

"Гипотетические взаимосвязи между далеко отстоящими друг от друга областями пространства-времени".

  Так вот, я отдаю - или продаю - желающим (вроде того, как это делается в ещё более древней профессии) частицы себя, частицы того, что я есть, чётко осознавая, что очень многим они вовсе не доставят удовольствия: скорее всего, в связи с тем, как бестактно не совпадают они с принятыми нормами академических и журналистских знаний и умений.

  Тут и задумываешься: не тот ли это страх, что хорошо знаком учёным, так же как писателям и людям других творческих профессий, - страх оказаться обезоруженным или даже разоблачённым?  "Писатели, - утверждает Фаулз, - точно фокусники, прекрасно знают, как вводить в заблуждение", а фокуснику (или магу) менее всего хочется, чтобы его шаманские трюки, его особая магия оказались выставленными на всеобщее обозрение.

reduce me, seduce me

''Те, кто истолковал гибель Терлоу в этом смысле, суть малодушные невежды, более склонные видеть повсюду происки нечистого (omnt ignotum pro magnifico est-Всё неизвестное кажется грандиозным), нежели чем напрягать свою рассудительность.

''Как-то в дороге мистер Б. тщился растолковать мне учение сэра Исаака о производных и переменных величинах. Я, признаться, стал в пень и осторожно намекнул, что его объяснения пропадают всуе. В другой раз, когда мы приехали в Тонтон-Дин, он завёл речь о монахе, который много веков назад открыл способ увеличивать числа. Это уж я уразумел, премудрость невелика: для получения каждого числа надо сложить два предшествующих, вследствие чего получаем один, два, три, пять, восемь, тринадцать, двадцать один и так далее, сколько вам будет угодно. Мистер Б. утверждал, будто, по глубокому его убеждению, эти числа здесь и там скрыто запечатлены в природе как некие божественные тайнообразы, с тем чтобы всё живое им подражало; соотношение между соседствующими числами есть тайна, ведомая ещё древним грекам, которые вывели совершенную пропорцию. Мне помнится, он определил это отношение как один к одному и шести десятым. И он уверял, будто бы можно найти эти числа во всём, что нас в тот миг окружало, и множество иных примеров привёл, только я всё перезабыл - кроме того, что некоторые из этих чисел усматриваются в расположении лепестков и листьев у деревьев и трав."

"Среди прочего он как бы походя спросил, разделяю ли я веру древних в благоприятные дни. Я отвечал, что никогда об этом не задумывался. "Хорошо, - сказал он, - зайдём с другого конца: решились бы вы без всяких колебаний назначить первое представление новой пьесы на тринадцатое число месяца, которое вдобавок приходится на пятницу?" Я сказал, что у меня не достало бы духу, и всё же, по мне это суеверие. "Вот, - заметил он, - и так думают едва ли не все. И вернее всего заблуждаются". Он отвел меня на шаг другой в сторону, указал на громадный камень в полусотне шагов от нас и объяснил, что если в день Рождества Предтечи, пору летнего солнцестояния, встать посреди святилища - то бишь там, где мы сейчас и находимся, - и смотреть на восход, то солнце покажется как раз над этим камнем. Это открыл один учёный автор, имени коего я не помню; он писал, будто размещение камней сопряжено с положением солнца в этот день и по нечаянности так получиться не могло. А потом мистер Бартоломью промолвил: "Вот что я вам скажу, Лейси. Древние знали тайну, за обладание которой я готов отдать всё, что имею. Им был ведом небесный меридиан их жизни, я же свой только ищу. Пусть в рассуждении прочего они пребывали во мраке, зато уж в этом их озарил великий свет. Я же хоть и живу при ярком свете, а всё-то гоняюсь за призраками".



"О той истине, Лейси, что Бог есть бесконечное движение. И капище это есть ничто как планетариум древних, это движение показывающий. Знакомо ли вам подлинное название этих камней? Chorum Giganteum (хоровод гигантов), Пляска Гогов и Магогов (Гог и Магог - племена упоминаемые в библейской Книге пророка Иезекииля и Откровения св. Тоанна Богослова. По сложившейся в середине века легенде их появление в Судный День приведёт к уничтожению всего человечества. Английская фольклорная традиция изображает их злобными великанами.). По верованиям селян, они пустятся в пляс не прежде Судного Дня. Однако имеющий глаза увидел бы: они и теперь уже пляшут и кружатся".

"Он говорил шутливо, точно насмехался над моим невежеством. И я, взяв тот же шутливый тон, не упустил его за это укорить. Он уверил меня, что его слова не заключают никакой насмешки, что все это чистая правда. "Мы, смертные, - сказал он, - словно бы ввергнуты в Ньюгейтскую тюрьму, пять наших чувств и отмеренный нам короткий век суть решетки и оковы. Для Всевышнего время - неразъятая целокупность, вечное "ныне", дня нас же оно распадается на прошлое, настоящее и будущее, как в пьесе". Он указал на обступившие нас камни и воскликнул: "Как не подивиться тому, что ещё до прихода римлян, до самого Рождества Христова дикари, воздвигшие эти камни, обладали познаниями, которые недоступны уму даже Ньютонов и Лейбницев нашего века?" Далее он уподобил человечество театральной публике, которой невдомёк, что перед нею актёры, что роли придуманы и написаны заранее, а что у пьесы есть сочинитель и постановщик, публика и подавно не догадывается. В этом я с ним не согласился, сказавши "Кто же не слышал об этой священной пьесе и не знает её Сочинителя?" На это он опять улыбнулся и сказал, что не отрицает существование этого Сочинителя, но лишь позволяет себе усомниться в правильности наших о Нём представлений. И прибавил: "Вернее было бы сравнить нас с героями рассказа или романа: мы почитаем себя истинно сущими и не подозреваем, что составлены их несовершенных слов и мыслей, что служим отнюдь не тем целям, каковое себе полагаем. Может статься, и Сочинителя мы себе примыслили по своему образу и подобию - то грозного, то милостивого, на манер наших государей. Хотя, по правде, мы знаем о Нём и Его помыслах не больше, чем о происходящем на Луне или в мире ином". Тут уж, мистер Аскью, и мне показалось, что его слова противны учени. господствующей Церкви, я и я заспорил. Но он вдруг точно потерял всякую охоту продолжать беседу и поманил слугу, который дожидался в стороне."

"На другой же день, следуя далее на запад, и я не преминул вернуться к этому разговору и спросил мистера Б., что ещё он может рассказать о древних и в чём состояла их тайна. На что он ответствовал: "Они знал, что ничего не знают". Но тотчас присовокупил: "Я, верно, говорю загадками?"
"Наше прошлое, наши познания, наши историки обрекают нас на ничтожество. Чем яснее мы видим минувшее, тем туманнее рисуется нам грядущее. Ибо, как я уже сказывал, мы подобны героям повествования, как бы чужой волей предпределённым к добру или ко злу, к счастью или к несчастью. Те же, кто установил и обтесал эти камни, Лейси, жили ещё до начала повествования - так, как нам сегодня и представить не можно: в одном лишь настоящем без прошлого".

"...в рассуждении безделиц мы свободны поступать, как нам заблагорассудится - подобно тому, как готовая роль, я сам выбираю, как мне играть, в какое платье нарядиться, какие совершать телодвижения и прочее; что же до более важных обстоятельств, то мне надлежит ни в чём от роли не отступать и представить судьбу героя такой, какой задумал её сочинитель."

"В этих взглядах угадывалась скрытая неприязнь, я бы сказал - зависть, какую подчас питает дюжинный актёришка к своему прославленному собрату по ремеслу. На людях-то они друг другу улыбаются и расточают похвалы, а в душе завистник ворчит: "Ишь вознёсся! Дай срок, уж я тебя, подлеца, за пояс заткну".

"Упомянутый Вами ряд чисел впервые был выведен в трактате "Liber Abaci" (книга абака), сочинении учёного итальянца Леонардо Пизанского. Ряд был составлен самим автором - однако, по его признанию, предназначался всего лишь для исчисления беспрестанного плодящихся кроликов в садке. Но Его Милости мнилось, будто эту пропорцию (остающуюся низменной, до каких бы пределов ни продолжали числовой ряд) можно обнаружить во всём строе природы, вплоть до движения планет и расположения звёзд небесных; она виделась ему даже и в строении растений и размещении их листьев, так что он обозначил сие отношение особым, взятым из греческого языка словом phyllotaxis (взаимное расположение листьев). Он также полагал, что это простейшее соотношение можно проследить в истории сего мира, как в прошлой, так и имеющей быть впереди, и кто сумеет постичь его до конца, получит способ посредством математических действий предсказать грядущие события и трактовать прошлое."



"Говорят, будто некогда одному пастуху явился дьявол и пожелал купить у него агнца. Но когда они сторговались и пастух предложил Сатане выбирать любого, тот указал на младшего сына пастуха, который случился поблизости. Тут пастух догадался, с кем его угораздило связаться, и от страха лишился дара речию "Что же ты молчишь? - вопрошал сэр Вельзевул. - Вон Авраам же не стал препираться из-за какого-то мальчишки (намёк на библейскую историю о жертвоприношении Авраама. Чтобы испытать веру Авраама, Бог приказал ему принести в жертву сына Исаака.). Увидав, что в негоциях по части душ покупщик много против него сметливее, наш пастух в сердцах клюкой по темени, однако удар пришёлся не по человеческой (вернее сказать, дьяволовой) голове, но по тому самому камню, отчего клюка переломилась надвое. Впрочем, пастух был утешен в этой потере тем, что спас от вечной гибели своего сына, а дьявол (недовольный сим аркадским гостеприимством) больше тут свою наглую харю не казал."